logo
Russian Woman Journal
www.russianwomanjournal.com
Романтика и воспоминания
22 Ноября 2009, Воскресенье
Марина Прозорова
(США, Мэриленд)

Всё проходит...

Воспоминания бывшей москвички
Часть2
Предыдущий рассказ этой серии:

Цыган и Ксюша

Напротив выше описанной семьи, немного наискосок, была небольшая комнатушка, предназначавшаяся изначально для няньки. В ней проживали Сеня и Ксюша.
Семен был цыганом. Но, вопреки существующему стереотипу, гитары не имел и, соответственно, цыганских песен не пел. Зато Семен пуще жизни любил
свою жену – Ксению. По причине этой безумной любви, Сеня бросил табор и осел в центре столицы. Он был артельщиком и шил дома пояса и сумки. Из их комнаты постоянно доносился стрекот швейной машинки и крепкий запах кожи.
Семен был мужчиной- хоть куда! Ходил по квартире в развалочку, переполненный чувством собственного достоинства. Росту при этом в нем было ровно полтора метра, зато в груди Семена горели цыганские страсти, а на невзрачном маленьком личике блестели черные цыганские глаза.
Ксюшиного лица я не помню по той причине, что даже, когда меня ранняя юность вытянула ввысь, я не могла разглядеть ее лица – до того Ксюша была высока. Семен приходился ей точно по талию. Обстоятельство это он использовал к своей выгоде совершенно неожиданным и оригинальным способом. Сеня разгуливал по квартире в исподних Ксюшиных панталонах китайского производства нежнейших розовых и голубых тонов, которые приходились ему как раз по щиколотку.
Страсть, которою пылал Семен к своей дылде Ксюше и безумная ревность, которой несчастный мучился, имели самые плачевные последствия для всех остальных жильцов.
Почти каждый вечер цыган оказывался в жизненном тупике и либо резал себе вены в ванной, либо вешался в сортире на цепочке. Происходило это с ритмом, постоянством и предсказуемостью океанского прилива и отлива, если он сегодня вешался, то завтра – резался.
Моему бедному отцу приходилось почти каждый вечер вышибать здоровенные деревянные двери ванной и туалета, спасая не столько Семена, сколько умиравшую в коридоре от нужды публику. Поэтому двери изнутри выглядели как поле битвы, чем они кстати и являлись, с зияющими ямами исковерканного дерева от полу до потолка, как бы прошитого пулеметной очередью. После решения первой проблемы, наступала вторая – Семен не желал покидать оккупированную территорию.
Тут папу сменяла Ксюша, которая либо отрывала его любящими железными руками от сортира вместе с цепочкой, либо вынимала окровавленного из ванной и несла в свою комнату. Дальше мой несчастный отец садился на корточки перед открытой в общественное заведение дверью, пытаясь решить практически неразрешимую задачу : Куда прибить крючок?

Я подозреваю, что почти ежевечерняя демонстрация Танькой девяткинского члена была катализатором, питающим и усиливающим химический процесс сжигавшей Семена ревности.
Поэтому не нужно было быть большим психологом, чтобы представить себе до какой степени Ксюша ненавидела Таньку Девяткину и до какой степени Танька была счастлива этому обстоятельству, дававшему ей возможность постоянно находиться в родной стихии скандала не только у себя в комнате, но и на кухне.
Наша коммунальная кухня, помимо своего основного назначения, была постоянной ареной кровопролитных боев.
Склочница Танька была провокатором от бога. Спровоцировать скандал с недалекой и слабой характером Ксюшей, ей было, как нечего делать!
Баталии, возникающие внезапно, по малейшему поводу, были жестокими и с обязательным рукоприкладством. Степень жестокости и тяжесть наносимых увечий находилось в прямой зависимости от того, какие боевые средства были в непосредственной досягаемости враждующих сторон.
Я помню жесточайший бой, где оружием служили здоровенные чугунные утюги. Но меня быстро увели гулять, так что, чем дело кончилось, я так и не узнала.
А вот второй бой я наблюдала от начала и почти до конца. В результате хитроумной тактики и стратегии и, так как воительницы совершенствовались со временем в военном искусстве, им удалось одеть на головы друг друга огромные кастрюли.
Они, слепые, мутузили друг друга ногами, потому что каждая крепко держалась за ручки кастрюли, одетой на голову противнице, а из под вибрирующих алюминиевых кастрюль раздавались удивительные по своему звучанию вопли.
Помню меня повели в цирк. Большим успехом в то время пользовался номер под названием «Борьба нанайских мальчиков». Этот номер исполнял один артист. Его костюм был сшит так, что создавалось впечатление, что перед зрителем на цирковой арене борются два мальчика, так как артист, стоя на руках и ногах имитировал борьбу двух детей. На поясе болта��ись две мальчишечьи головы, они боролись якобы ногами (роль ног второго мальчика исполняли руки артиста).
Я сидела, скучала и думала о том, что никакой даже самый лучший цирк не идет ни в какое сравнение с нашей квартирой.

Амаганич, Риточка и Наташка

В моем удивительном детстве принимал участие еще один сосед, а потом, когда он женился, то и его семья.
Им был Абрам Яковлевич Зильберштейн. Он жил за стенкой, в большой комнате между нами и Сеней с Ксюшей. Когда я начала говорить, я, конечно, не могла выговорить такое сложное имя. Я его переименовала в Амаганича. Переименовала в полном смысле слова, так как с моей легкой руки, его так стали называть абсолютно все: соседи, друзья и знакомые.
Я очень любила Амаганича. Он был очень спокойный, тихий и очень старый в моем понимании человек, лет тридцати. Амаганич работал инженером на заводе «Фрезер», работа была сменной, поэтому он принимал очень мало участия в жизни нашей квартиры. Если он был дома то, в основном, отсыпался. А я стояла под дверью и караулила его и,если он выходил в коридор, то обратно мы входили уже вдвоем.

Амаганич не воспитывал меня, как Марго, я думаю сейчас, что он вообще не знал, как со мной общаться. Поэтому инициатором разговоров была я, а если мне не о чем было говорить, то мы очень хорошо молчали. Я ходила по комнате, рассматривала вещи, фотографии, а летом Амаганич выпускал меня на балкон.
Жизнь на балконе была очень страшной и интересной. Страшно было, что он обвалится, страшно было подходить близко к решетке.

Первые шаги на балконе были обычно вплотную к стене. Когда сердце переставало учащенно биться от страха и любопытство брало верх, я начинала понемногу приближаться к решетке. И, подождав еще чуть-чуть и убедившись, что под тяжестью моего тела балкон не обвалился, я набиралась мужества и смотрела вниз во двор. Это было жутко интересно. Люди были маленькие, двигались, как муравьи. Двор был деловой, в нем не было никакой зелени. Он был почти квадратный, так как наш дом имел форму подковы и выходил на три улицы. На первых этажах располагалась почта, женская поликлиника и еще что-то. Поэтому во дворе жизнь кипела.

А потом, вдоволь понаблюдав за двором, я начинала методично осматривать балконы. Их было много, и то что на них стояло рассказывало мне об их хозяевах, которые иногда появлялись и исчезали за балконными дверьми и окнами. Наблюдать за людьми было интересно, иногда разворачивались события как в немом кино.
Амаганич первый в нашей квартире купил телевизор и с тех пор, его комната превратилась в кинотеатр. Каждый вечер несколько человек сидели у него и смотрели телевизор, а несчастный, в силу своей доброты и мягкости характера, это терпел. Я смотрела телевизор до одурения.

В комнате Амаганича проходили все наши семейные праздники, так как в нашем троллейбусе невозможно было повернуться.
Даже, когда Амаганич женился, все оставалось по-прежнему. Просто появилась Риточка. А когда у них родилась Наташка, веселья прибавилось.
Мы ходили гулять на Патрики, вместе праздновали дни рождений и другие праздники.
Наташка доставляла бедной Риточке, которая была врачом, всякие неприятности. Например, Наташка остервенело сосала большой палец правой руки.
Что только не предпринималось. Мама сшила специальные варежки из
марли, которые ей пытались одевать на ночь. Рев стоял такой, что хоть святых выноси. Наташка победила варежки, так как Риточка не могла допустить шума в коммуналке по ночам.
Палец безжалостно мазали горчицей, касторкой и еще чем то, ничего не помогало. Наташка,не морщась, облизывала любую гадость и усосала палец до такой степени, что он стал вдвое тоньше пальца на другой руке.
Дело уладилось само собой, так как в критический момент угрозы исчезновения пальца вообще, Наташка уже повзрослела и решила оставить палец в живых, так как поняла, что иметь пять пальцев на руке намного удобнее, чем четыре.

С Наташкой связан один эпизод, который очень любила вспоминать моя бабушка Анна Моисеевна, мать моей мамы.
Предыстория этого эпизода такова. Я отвратительно ела в детстве, практически не ела, говорила, что моя любимая еда-это вода. Была до того худа, что мама меня называла «ходячий Освенцим». Мое, так сказать, тело состояло из головы, шеи и ног.Из этого мама сделала вывод, что кроме телосложения бывает «теловычитание».

Как-то я кинула страшную подлянку, спрятав недоеденную котлету в узкую щель под пюпитром. Буквально через день в комнате стало пахнуть покойником, источник был найден, я - бита смертным боем и поставлена в угол между шкафом и зеленой портьерой, а самое главное абсолютно вышла из доверия. И с тех пор, процесс принятия мною пищи всегда проходил под наблюдением кого-нибудь из взрослых.
В семье Амаганича было всё наоборот. Наташка была толста, отличалась отменным аппетитом и ела все, как завистливо говорила мама, вплоть до жареных гвоздей. Риточка старалась ограничивать ее в еде, и просила всех соседей никогда ничем Наташку не угощать. Поэтому Наташка постоянно находилась в полуголодном состоянии, ее мозг работал только в одном направлении – где бы чем поживиться.
В тот знаменательный день роль инквизитора исполняла бабушка Аня.
Я сидела, давилась сосиской и в это время в нашу комнату вкатывается четырехлетняя толстуха-Наташка. Глазом оголодавшей волчицы мгновенно оценивает ситуацию. Одновременно одной рукой она хватает сосиску, наколотую мной на вилку и отправляет себе в рот, а другой – сосиску, лежавшую на тарелке и исчезает из комнаты. Совершенно оторопевшие от Наташкиной наглости, мы с бабушкой обалдело смотрим друг на друга и начинаем хохотать до слез.
Естественно, бабушка рассказала это Риточке. Наташке влетело по первое число. На следующий день, когда Наташка увидела входившую в нашу квартиру
бабушку, она сделала страшно грозное лицо и изрекла : « Чтоб я еще когда у вас ела – Ни-за-что!».

Как бы это ни казалось странным, но в этой квартире прошли двенадцать с половиной самых счастливых лет моей жизни.
Причиной тому были папа и мама. Я выросла в атмосфере взаимной любви и счастья.

Жильцы нашего дома

В квартире напротив жила не менее разношерстная и интересная публика. Среди прочих смертных, которых я не запомнила были яркие личности, которых я помню так живо, как будто мы расстались вчера. Это- капитан дальнего плавания с женой- тетей Верой и сыном Димой. Тетя Вера научила маму шить и первое время мама работала с ней в паре как подмастерье, до того как приобрела опыт и свою клиентуру.
Дима был старше меня лет на 7-8-мь. Когда умер Сталин, он чуть не погиб, так как пошел в Колонный Зал, где было выставлено тело и его чуть не задавила безумная от горя и страха толпа. Он спасся случайно, вовремя спрятавшись в подъезд какого-то дома. Там он просидел чуть ли ни целый день до позднего вечера, введя этим в полуобморочное состояние тетю Веру, у которой было больное сердце. До сих пор я вижу тети Верино лицо, перекошенное от волнения, огромные глаза, полные слез, неестественно увеличенные большими стеклами очков и трясущиеся руки, нервно перебирающие кромку фартука. Я слышу мамин голос, пытающийся успокоить тетю Веру, убеждающий её не сходить с ума раньше времени. Когда Димка явился домой, он был бит и зацелован одновременно.
Еще жил дип-курьер с женой и двумя детьми. Жена была баба простая и горластая. У нее было остро развито чувство справедливости, она его отстаивала на кухне, устраивая необыкновенно громкие скандалы, которые были слышны на лестничной клетке. Жена дип-курьера постоянно воспитывала абсолютно анти-
социальный элемент, который жил в одной из комнат со своей престарелой матерью.
Анти-социальным элементом был профессор французской лингвистики, он преподавал эту самую никому не нужную лингвистику на французском языке в Институте иностранных языков, и как потом выяснилось, преподавал ее не кому-нибудь, а непосредственно моей будущей свекрови. Профессор был мерзопакостно интеллегентен, и его внешний вид вполне этому соответствовал. Он был очень высокий, худой, как жердь, его горло было в несколько раз обмотано шелковым шарфом с кистями, бывшего белого цвета, на ногах были галоши, подвязанные шнурками, а в руках длинная пустая авоська с двумя лимонами и двумя коробками спичек, болтающимися где-то внизу. Таким я его неоднократно видела на лестничной клетке.
С профессором французской словесности связаны два эпизода, которые потрясли моего отца до глубины души и он, если это приходилось к месту, вспоминал их и цитировал профессора.
Первый эпизод относится к военному времени. Профессор получал профессорский паек в котором был сахар, а его мать – пенсионерка получала общегражданский паек, в котором сахара не было. Центральное отопление не работало, квартиру обогревали «буржуйкой», которая стояла в коридоре, поэтому у всех постоянно во время зимы двери в комнаты были открыты. Жизнь каждой семьи была всеобщим достоянием, что в то время даже не воспринималось как что-то неестественное. Ничего личного практически не было ни у кого. У всех была одна большая беда – война. Кто-то из соседей стал свидетелем сценки, вошедшей в историю нашего дома.
Профессор со старушкой матерью ужинал, причем каждый ел из своего мешочка с пайком. Когда дело дошло до чаепития, профессор, прижав к груди мешок, изрек, поворачиваясь спиной к матери:
-Мама! Я не могу видеть, как Вы пьете чай без сахара! Я отвернусь!
Во втором эпизоде главные роли поделили жена дип-курьера и профессор.
Непонятно по какой причине, профессор не спускал за собой воду в туалете.
Вероятно, это происходило из-за большой рассеяности, свойственной людям науки.

Жене дип-курьера было абсолютно наплевать на причины, ей действовало на нервы следствие. И вот, однажды, зайдя в туалет после профессора, она взорвалась и, по простоте душевной, выловив совком содержимое унитаза, зашвырнула его в комнату профессора, предварительно, без стука, распахнув ногой дверь.
Профессор сидел за письменным столом и готовился к завтрашней лекции. Очнувшись от неожиданности и удивления, он, очень смущенный, появился на кухне и обратился к своей матери со словами: « Мама! Уберите мою гадость!».

В доме также жила околоисторическая личность – внучка Клары Цеткин. Она меня волновала лишь потому, что была владелицей огромного черного дога. В послевоенные времена мало кто держал собак в Москве. Когда мне улыбалась удача, я встречала на лестнице внучку Клары Цеткин с догом. Поскольку семьи давно жили в одном доме мне, как старой знакомой, разрешалось погладить огромное животное, приводившее меня в полнейший экстаз, так как я с детства обожала животных, а собак в особенности.

Мой мир и реальность

Я очень хорошо помню, как меня ставили в очередь за мукой, и добровольцы писали противным чернильным карандашом номер на ладошке и как потом его трудно было смыть.
И перебои с электричеством. И как, однажды, в кромешной темноте папа приехал из академии и сел обедать, а я забралась к нему на руки, провела своей рукой по его лицу и объявила маме:
- Мама! Это Глеб!
Это на самом деле был дядя Глеб (папин брат-близнец), который со своей семьей жил в то время в нашем доме на четвертом этаже у бабушки и подбил отца разыграть маму. Папа ему потом долго вспоминал не обговоренную заранее тарелку борща, которую дядя Глеб успел съесть до моего разоблачения.

Я читала запоем, глотала не только то, что мне давала Марго, но и все, что вообще попадалось под руку. Я читала до одурения и мигреней. Я жила в мире книг и своего воображения.
Когда мне было лет десять Маргарита Минаевна дала мне книгу профессора Куна. Книга называлась « Что рассказывали древние греки о своих богах и героях». И с тех пор я жила в древней Греции.
Когда утром я шла в школу на Малую Бронную чрезвычайно извилистым, но кратчайшим путем, известным только старожилам, через бесконечные проходные дворы, - я ждала чуда. Мое сердце начинало учащенно биться, так как я точно знала, что за мной следит Амур и готовится выпустить стрелу в мое сердце и в сердце бога или полубога. Я была уверена, что вот еще два шага и в том месте, где стены двух домов почти примыкают друг к другу, я вдруг вознесусь вверх на мягкое облако и окажусь в объятьях своей любви. Он будет блондином с голубыми бездонными глазами, как у папы, в которых я утону от счастья. Он будет любить меня так, как папа любит маму и мы будем жить на Олимпе, и вся моя дальнейшая жизнь виделась, как прекрасный сон.
Разгар моей любовной страсти с греческим богом совпал по времени с подготовкой к выборам. Марго была назначена районным агитатором.
Поскольку выбирать нужно было одного кандидата на одно выборное место, то в ее функции входил обход выборщиков в выделенном участке не столько с целью проверки правильности анкетных данных, сколько с целью агитации, смахивающей на шантаж:
« Во время следующих выборов Вы, может быть, окажитесь на моем месте, и тогда Вам придется свой единственный выходной день провести в комнате, завешанной, раздражающими глаз и нервы, красными идиотскими лозунгами, в окружении портретов дегенеративных лиц лидеров местного и государственного масштаба под огромным гипсовым бюстом Великого Ильича».
И вот, в этот знаменательный период, Марго однажды буквально ввалилась к нам в комнату и сообщила, задыхаясь от смеха, что только что посетила избирательницу, родом из какой-то далекой деревни, по имени Венера Косопырикова.
Когда я пошла в школу, Марго отдала мне ключ от своей комнаты. Таким образом я имела возможность делать уроки у нее за письменным столом, а также в течении тех лет ходить в музыкальную школу, занимаясь на ее пианино.
Когда наступило время и я стала расти, от пюпитра пришлось избавиться и купить полку для посуды, которую повесили над столом. А в последние два года жизни на Садовой по ночам мои ноги жили непосредственно на тахте у родителей.
Я очень много читала, причем так получалось, что, когда приходил очередной том по подписке сначала его прочитывала мама, а потом я. Меня никто не ограничивал, и не говорил: «Это тебе еще читать рано». Мои родители считали, что если мне интересно читать, ну и хорошо. От классики ничего плохого не будет.
Что я только не читала! Вряд ли кому-нибудь сейчас придет в голову методично читать десятки томов полных собраний сочинений даже самых, что ни на есть, лучших писателей. Но именно таким способом мною были прочитаны почти все, издаваемые в то время русские и иностранные классики.
Я росла очень взрослой, не по годам. Родные называли меня «старый нос», потому что я всегда вращалась среди взрослых, на равных участвовала в разговорах, на все имела свое мнение.
У меня всегда были подруги и, когда после четвертого класса нас слили с мальчиками, я умела дружить и с ними. Но друзья и школа были отдельной частью моей жизни, а на самом деле, я всегда была вещь в себе и о моем внутреннем мире никому не было известно.
Никому не было известно, например, как я ненавидела утро. В обычные дни недели меня будил папа, который ровно в двадцать минут восьмого включал радио.
До сих пор не могу понять, почему я в детстве не сказала папе:
- Папочка! Дорогой! Пожалуйста, не включай радио! Просто подойди ко мне и скажи: Доченька, пора вставать!
Почему каждое утро в течение шести лет я должна была просыпаться под жизнерадостный - дегенеративный голос переростка с раздражающе высоким тембром голоса:
- Здравствуйте ребята! Начинаем «Пионерскую зорьку!»
Попался бы он мне в руки в тот момент!

Мое увлечение литературой и десятилетние занятия музыкой весьма печально отразились на складе моего характера, так как быть одновременно романтиком и реалистом довольно сложно. Тебя как бы разрывает на части, реалистическая часть постоянно борется с романтической, отсюда разочарование уводящее в скептицизм и пессимизм..

 

Продолжение следует

 

Марина Прозорова
(США, Мэриленд)

Предыдущий рассказ этой серии:

 

Об авторе и другие произведения Марины Прозоровой

 

Отзывы и комментарии направляйте на адрес редакции

Опубликовано в женском журнале Russian Woman Journal www.russianwomanjournal.com -  22 Ноября 2009

Рубрика:  Романтика и воспоминания

 

Уважаемые Гости Журнала!

Присылайте свои письма, отзывы, вопросы, и пожелания по адресу
 lana@russianwomanjournal.com



1000 нужных ссылок | Site map | Legal Disclaimer | Для авторов

Russian Woman Journal is owned and operated by The Legal Firm Ltd.  Company registration number 5324609